Donate - Поддержка фонда Ф.Б.Березина

3. Социализм и святость субботы

К предыдущему

К началу

К содержанию

 

Московский дом Великовских, несмотря на религиозность хозяина, справедливо считался весьма либеральным. Но суббота соблюдалась строго по еврейским законам — это было обязательным для всех членов семьи. В пятницу до захода солнца мать зажигала свечи. Семья собиралась вокруг праздничного стола, отец, стоя, произносил благословение и отпивал глоток вина из красивого серебряного кубка. В благоговейной тишине каждый выпивал свое вино. Отец приподнимал белоснежную накрахмаленную салфетку, покрывающую две свежеиспеченные халы, благословлял хлеб и, отламывая куски халы и обмакивая их в соль, молча передавал сидящим за столом.

Неторопливая трапеза сдабривалась интересной беседой, в которой повседневные события перемежались с историями из Торы и Талмуда. Здесь, за субботним столом, Иммануил впервые услышал рассказ о том, как началось материальное благополучие отца. …Бедный двадцатидвухлетний еврей приехал в Москву с рекомендательным письмом сомнительной ценности и несколькими копейками в кармане. В пятницу он был принят одним из финансово-торговых тузов Москвы — Юлием Марком.

Непродолжительная беседа явно носила характер экзамена. По-видимому, Шимон произвел на своего собеседника благоприятное впечатление.

— Ну что ж, молодой человек, приходите завтра подписать договор.

Перед Шимоном открывалось будущее, жизнь. Но завтра — суббота. Еврейский закон не разрешает ему подписывать договор в субботу. Шимон понимал, что, возможно, сейчас он упускает единственный и неповторимый шанс устроить свою судьбу. Но он не мог нарушить субботу. С робкой надеждой спросил, нельзя ли договор подписать в понедельник. Юлий Марк долгим насмешливо-испытующим взглядом окинул Шимона и сказал:

— Быть по-вашему. Подождем до понедельника.

Три тревожных дня Шимон скрывался в жалком подобии гостиницы, сомневаясь, останется ли в силе сделанное ему предложение. К счастью, в понедельник договор был подписан. По этому договору банки и торговые дома Москвы предоставляли Великовскому почти неограниченный кредит. Перед ним открывались неслыханные возможности. В договоре были такие льготы, о которых Марк даже не намекал в пятницу, при первой встрече.

— Не знаю, чем это объяснить, — продолжал отец. — Говорили, что Юлий Марк — крещеный еврей. Возможно, его крещение было только способом приспособления к антисемитской среде, а в душе он оставался евреем. А, может быть, он просто решил, что если для молодого человека вера важнее карьеры и денег, то на него можно положиться. Не знаю…

Рассказ отца не просто запомнился — он был впитан Иммануилом. Для него отец всегда был не только объектом сыновней любви, но и личностью, достойной подражания.

Шимон Великовский был сдержан и деликатен в отношениях с людьми. Десятки евреев обращались к нему за помощью и советом. Он охотно помогал. Он советовал. Но советы никогда не бывали категоричными. Обычно Шимон только намечал направление.

Принять решение должен был сам обращавшийся за советом. Даже в отношениях с подчиненными он придерживался этого правила. Детей, привыкших к российским нравам, по которым сильный и богатый только требовал и повелевал, несколько удивляла такая манера отца.

— Почему ты не приказал ему? Разве он не был неправ? — как-то спросил отца Александр.

— Конечно, он неправ. Я попытался объяснить ему это. И если он поймет, то найдет правильную дорогу. Все мы, увы, ошибаемся.

— И ты ошибаешься? — с недоверием спросил Иммануил.

— К сожалению, ошибки случаются и сейчас. А в отрочестве и юности я прошел сквозь тяжелый период колебаний.

— Отец, расскажи о своих колебаниях.

— Обязательно. При случае…

И такой случай представился.

После революции 1905 года Россия была охвачена самой оголтелой реакцией.

Юдофобская черная сотня наводила ужас на еврейское население страны. Пуришкевич и прочие представители черной сотни в Государственной думе непрерывно возбуждали низменные инстинкты не только у простых людей, но даже в среде, так называемой, либеральной интеллигенции. Значительная часть просвещенной еврейской молодежи единственным выходом из столь тяжелого положения считала социальную революцию.

Предельным выражением радикальных взглядов было убийство премьер-министра Столыпина киевским студентом — еврейским юношей Багровым.

Среди молодого поколения Великовских не было единодушия по поводу участия евреев в решении политических судеб России. Даниил и Александр колебались между необходимостью социальных реформ и активными действиями, подобными акту Багрова.

Иммануил, которого старшие братья не хотели принимать всерьез, несмотря на его не по годам развитость и одаренность, не сомневался: дело евреев — исход в Эрец-Исраэль и построение там своего суверенного государства, российские же вопросы пусть решают сами великороссы.

Однажды, когда спор между братьями особенно накалился, Шимон Великовский развел в стороны разгоряченных сыновей и сказал:

— Успокойтесь. Не хочу навязывать вам своего мнения, как сделал однажды мой отец — ваш дед Яков. Но рассказать об этом случае стоит. Это и есть история моих колебаний.

После полутора лет учения в ешиве я должен был вернуться домой. Здесь, как и в хедере, я снова сблизился с Шимоном Дубновым. В ту пору он самостоятельно изучал русский язык. Я стал его догонять. Достал русско-еврейский словарь Штейнберга и учился языку, читая классическую литературу. Когда мне исполнилось девятнадцать лет, я впервые прочитал статьи Лилиенблюма и других видных сионистов. Идея возвращения евреев в Эрец-Исраэль увлекла меня, как и многих юношей. Но устоявшееся мировоззрение у меня еще не сформировалось.

Именно в это время вернулся из Палестины старший брат Шимона Дубнова. Он яростно выступал против Талмуда. Один из моих товарищей стал поговаривать о переходе в христианство. Не для приспособления — действительно из религиозных соображений.

Я возражал. Я считал, что выходом из положения может быть соединение Торы с просвещением. Мечтой моей в ту пору было поехать в Вильно и поступить учиться в бейт-амидраш, готовящий раввинов. Но просьбу вашего деда Якова о выдаче мне паспорта не удовлетворили местные власти. Не могу сейчас сказать определенно, под влиянием ли этой обиды, просто ли видя вокруг себя нищету и бесправие, я стал крайне левым: тайком приносил домой запрещенную политическую литературу на русском языке и журнал на языке иврит «аШахар» («Заря»).

Однажды отец случайно обнаружил этот журнал. Никогда раньше я не видел его таким разгневанным. Он порвал журнал, и русские листовки, а заодно — и русско-еврейский словарь. Я очень болезненно перенес эту сцену. Всю ночь не спал, взвешивая достоинства и недостатки известных мне идейных течений в нашем еврействе. Ничего определенного не понял и не решил. Единственное, что стало абсолютно ясным, — евреи не должны иметь ничего общего с левыми движениями. Эта мысль немного приглушила обиду на отца. Но только немного. Я покинул отцовский дом в поисках собственного пути.

Мое мировоззрение вам известно. Я — сионист. Но навязывать вам что-либо насильно не намерен. И рвать ваших книг не стану. Каждый должен выбрать свой путь самостоятельно. А если на этом пути жизнь вам закатит несколько оплеух, как закатывала мне, ну что ж, оплеухи помогают преодолевать колебания.

Читать дальше

К содержанию

К комментариям в ЖЖ


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Хостинг КОМТЕТ